Дождь барабанил по окнам читального зала, когда Елена Михайловна Воронцова получила письмо, которое изменило всю её жизнь. Заказное письмо с петербургским штемпелем лежало среди обычной корреспонденции библиотеки, выделяясь своим официальным видом.
— Елена Михайловна, вам тут что-то важное пришло, — прошептала коллега Надя, заглядывая через плечо.
Елена разорвала конверт дрожащими пальцами. Внутри оказалось письмо от нотариальной конторы «Невский проспект и партнёры». Она прочитала его дважды, не веря своим глазам.
«Уважаемая Елена Михайловна Воронцова! Сообщаем Вам, что согласно завещанию Григория Павловича Серебрякова, скончавшегося 15 марта текущего года, Вы являетесь единственной наследницей трёхкомнатной квартиры по адресу: Санкт-Петербург, Каменноостровский проспект, дом 42, квартира 18...»
— Это какая-то ошибка, — прошептала Елена. — Я не знаю никакого Серебрякова.
Но нотариус по телефону заверил её, что ошибки нет. Документы были в полном порядке, и Григорий Павлович действительно оставил ей квартиру в одном из самых престижных районов Петербурга.
Через неделю Елена стояла перед массивной дубовой дверью квартиры номер восемнадцать. Ключи холодили ладонь. Сердце билось так громко, что она была уверена — соседи слышат его стук.
Квартира встретила её запахом старых книг и табачного дыма, въевшегося в обои. Высокие потолки, лепнина, паркет, скрипящий под ногами — всё дышало довоенной роскошью. На стенах висели фотографии в потускневших рамках: мужчины и женщины в одежде разных эпох смотрели на неё с немым укором.
В кабинете, заставленном книжными шкафами от пола до потолка, Елена обнаружила портрет самого Григория Павловича — седовласый мужчина с проницательными серыми глазами и тонкими губами, сложенными в загадочную полуулыбку.
— Кто вы? — прошептала она, вглядываясь в черты лица. — И почему оставили мне всё это?
Ответ пришёл неожиданно. Разбирая ящики старинного письменного стола, Елена наткнулась на тайник — небольшое углубление в дне нижнего ящика. Внутри лежала аудиокассета с надписью «Для Елены. Кассета № 1».
Руки дрожали, пока она искала магнитофон. Нашла его в спальне — допотопный «Маяк-205», но рабочий. Вставила кассету, нажала кнопку воспроизведения.
Из динамиков полился низкий, чуть хрипловатый голос:
«Здравствуйте, Елена Михайловна. Если вы слушаете эту запись, значит, я уже мёртв, а вы находитесь в моей... теперь уже вашей квартире. Меня зовут Григорий Павлович Серебряков, и у меня есть для вас история. История, которую я должен был рассказать много лет назад, но не решился. История о вашей матери, Марии Воронцовой, и о том, почему она умерла, когда вам было всего три года».
Елена почувствовала, как комната закружилась вокруг неё. Она схватилась за край стола, пытаясь удержать равновесие. Её мать умерла от воспаления лёгких — так всегда говорил отец. Что может знать об этом незнакомый старик из Петербурга?
Голос на плёнке продолжал:
«Ваша мать была необыкновенной женщиной. Я встретил её в 1979 году в Ленинграде, когда работал в Министерстве иностранных дел. Она была переводчицей, владела пятью языками и обладала фотографической памятью. Именно эта способность сделала её незаменимой... и в конечном итоге погубила её».
Раздался стук в дверь. Елена вздрогнула и выключила магнитофон. Сердце колотилось как бешеное.
— Кто там? — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Максим Андреевич Козлов, ваш сосед. Хотел поприветствовать и предложить помощь, если что-то понадобится.
Елена приоткрыла дверь, оставив цепочку. За дверью стоял мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной седой бородкой и внимательными карими глазами.
— Спасибо, очень любезно с вашей стороны, — осторожно ответила она.
— Григорий Павлович был моим хорошим другом, — продолжал Козлов, пытаясь заглянуть в квартиру. — Последние годы я помогал ему с покупками, лекарствами. Странно, что он никогда не упоминал о родственниках.
— Я не родственница, — быстро ответила Елена, тут же пожалев об этом.
Брови Козлова поднялись вверх:
— Вот как? И он просто так оставил вам квартиру? Должно быть, вы были ему очень дороги.
В его голосе звучало что-то, заставившее Елену насторожиться.
— Извините, мне нужно разбирать вещи, — она начала закрывать дверь.
— Конечно, конечно. Если что понадобится — я в квартире двадцать. И, Елена Михайловна... — он сделал паузу, — будьте осторожны. В этой квартире много старых вещей, некоторые из них могут быть... ценными. Не всем соседям это нравится.
Когда дверь закрылась, Елена прислонилась к ней спиной. Что-то в этом Козлове было неправильное. Слишком много вопросов, слишком пристальный взгляд.
Она вернулась к магнитофону и снова включила запись:
«В 1981 году вашу мать завербовала британская разведка. Не думайте о ней плохо — она делала это не ради денег или из идеологических соображений. Она верила, что помогает предотвратить ядерную войну. В течение двух лет она передавала информацию о советских военных разработках. Я узнал об этом случайно и... я должен был донести на неё, но не смог. Я любил её, Елена Михайловна. Любил так, как не любил никого ни до, ни после».
Елена нажала на паузу. Её мать — шпионка? Это казалось абсурдным. Она помнила её смутно: тёплые руки, запах духов, колыбельную на ночь. Обычная советская женщина, библиотекарь, как и она сама.
В дверь снова постучали, на этот раз настойчивее.
— Откройте! Это важно! — женский голос, властный и требовательный.
Елена подошла к двери:
— Кто вы?
— Анна Серебрякова. Дочь Григория Павловича. И я требую объяснений, почему квартира моего отца досталась вам!
Елена открыла дверь. На пороге стояла элегантная женщина лет пятидесяти, одетая в дорогое чёрное пальто. Её холодные голубые глаза напоминали глаза Григория Павловича с портрета.
— Могу я войти? Или вы намерены разговаривать со мной на пороге квартиры, которая по праву принадлежит мне?
Елена отступила, пропуская её внутрь. Анна прошла в гостиную, окинув взглядом знакомую обстановку.
— Двадцать лет, — произнесла она, проводя пальцем по спинке кресла. — Двадцать лет я не переступала порог этой квартиры. И вот теперь узнаю, что отец оставил её какой-то... библиотекарше из провинции.
— Я сама не понимаю почему, — честно призналась Елена.
Анна резко обернулась:
— Не понимаете? Не надо притворяться невинной овечкой! Что вы сделали? Ухаживали за стариком? Втёрлись в доверие? Сколько лет длился ваш роман?
— Я никогда не встречала вашего отца! — возмутилась Елена. — Первый раз услышала его имя, когда получила письмо от нотариуса!
— Ложь! — Анна шагнула к ней. — Отец не был сумасшедшим, чтобы оставить квартиру стоимостью в несколько миллионов незнакомому человеку!
— Но это правда...
— Я оспорю завещание. У меня лучшие адвокаты. Вы не получите ни копейки!
В этот момент из кабинета донёсся голос с магнитофона — Елена забыла выключить запись:
«...Анна никогда не простит мне того, что я сделал. Она думает, что я предал её мать, но правда намного сложнее. Правда всегда сложнее, чем кажется...»
Анна побледнела:
— Это голос отца. Что это?
— Он оставил аудиозаписи, — тихо сказала Елена. — Я только начала слушать первую.
— Дайте мне её!
— Нет. Они адресованы мне.
Анна сделала шаг вперёд, но Елена преградила ей путь:
— Это моя квартира. Прошу вас уйти.
— Вы пожалеете об этом, — прошипела Анна. — Вы не знаете, во что ввязываетесь. Мой отец был не тем, кем казался. У него были тайны, опасные тайны. И если вы думаете, что унаследовали только квартиру, вы глубоко ошибаетесь.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Елена вернулась к магнитофону. Надо было дослушать запись. Голос Григория Павловича продолжал свой рассказ:
«В ноябре 1983 года вашу мать разоблачили. Кто-то донёс — я так и не узнал, кто. Её должны были арестовать утром 15 ноября. Я предупредил её за день до этого. У неё был выбор: бежать за границу или... Она выбрала третий вариант. Таблетки, которые дала ей британская разведка на крайний случай. Быстро и безболезненно. Врачи констатировали острую пневмонию — у меня были связи, я смог это устроить. Так ваш отец никогда не узнал правду, а вы выросли дочерью героини труда, а не предательницы».
Елена выключила магнитофон. Слёзы текли по её щекам. Вся её жизнь была ложью. Отец умер пять лет назад, так и не узнав правду о жене.
Следующие два дня она провела, слушая записи. Их было двенадцать — по одной на каждую кассету. Григорий Павлович рассказывал о своей работе в МИДе, о встречах с её матерью, о их тайной любви. О том, как пытался спасти её, но опоздал. О чувстве вины, которое преследовало его все эти годы.
На седьмой кассете он рассказал о документах:
«В тайнике за картиной в спальне вы найдёте папку. В ней — доказательства того, что ваша мать передавала не военные секреты, а дезинформацию. Она была двойным агентом, Елена. Работала на КГБ с самого начала. Операция «Мираж» — так это называлось. Но в какой-то момент что-то пошло не так. Кто-то решил, что она стала слишком опасна. Кто-то очень влиятельный».
Елена нашла тайник и папку. Пожелтевшие документы, фотографии, расшифровки переговоров. Среди бумаг — фотография её матери, молодой и красивой, рядом с Григорием Павловичем. Они улыбались, не подозревая, что через год она будет мертва.
В дверь снова постучали. Елена спрятала папку и подошла к двери:
— Кто?
— Максим Козлов. У меня для вас важная информация.
Она приоткрыла дверь:
— Слушаю вас.
— Лучше поговорить внутри. Это касается... кассет, которые вы слушаете.
Елена похолодела:
— Откуда вы знаете о кассетах?
— Григорий Павлович рассказал мне перед смертью. Попросил присматривать за вами, когда вы приедете. Но я должен вас предупредить — вы в опасности.
Она впустила его. Козлов прошёл в гостиную и сел в кресло:
— Анна Серебрякова обратилась к очень влиятельным людям. Людям, которые не хотят, чтобы старые тайны всплыли на поверхность. Вы должны уехать из Петербурга.
— Но почему? Что им нужно?
— Документы. Григорий Павлович собирал их годами. Доказательства преступлений, совершённых в восьмидесятые годы. Ваша мать была лишь пешкой в большой игре.
— Вы тоже из КГБ?
Козлов усмехнулся:
— Был. Давно. Теперь я просто старик, торгующий антиквариатом. Но некоторые связи остались. И эти связи говорят мне, что завтра ночью сюда придут люди. Заберут документы и... устранят свидетелей.
— Вы предлагаете мне бежать?
— Я предлагаю вам выжить. Документы можно отдать. Жизнь — нет.
Елена встала и подошла к окну. На улице шёл снег, фонари отбрасывали жёлтые круги света на заснеженный тротуар.
— А если я обращусь в полицию?
— С чем? С кассетами тридцатилетней давности? С документами времён СССР? Вас сочтут сумасшедшей.
В дверь громко забарабанили:
— Полиция! Откройте!
Козлов вскочил:
— Они пришли раньше. Чёрт! У вас есть чёрный ход?
— Через кухню...
— Берите документы и кассеты. Быстро!
Елена бросилась в спальню, схватила папку и сумку с кассетами. Козлов уже ждал у кухонной двери.
— За мной!
Они выбежали на чёрную лестницу. Снизу доносились голоса и топот ног.
— Наверх! — скомандовал Козлов.
Они поднялись на чердак. Козлов открыл окно:
— По крыше можно перейти в соседний дом. Там выход на Кронверкскую улицу.
— Это безумие!
— Безумие — это остаться здесь. Давайте!
Они выбрались на заснеженную крышу. Ветер бил в лицо, под ногами скользила наледь. Елена старалась не смотреть вниз.
— Осторожнее! Держитесь за трубы!
Они добрались до соседней крыши. Козлов выбил чердачное окно, и они спустились в подъезд.
На улице Козлов поймал такси:
— На Московский вокзал!
— Я не могу просто уехать! — запротестовала Елена.
— Можете и должны. У меня есть знакомый журналист в Москве. Он работает в независимом издании. Отдадите ему документы — пусть опубликует. Это единственный способ обезопасить себя. Когда всё станет достоянием общественности, вас трогать не будут.
Такси мчалось по ночному Петербургу. Елена прижимала к груди сумку с кассетами и документами.
— Почему вы помогаете мне?
Козлов помолчал:
— Я был одним из тех, кто вёл дело вашей матери. Молодой лейтенант, исполнительный дурак. Я верил, что служу Родине. Только потом понял, что Мария Воронцова была героем, а не предателем. Она пыталась предотвратить то, что могло привести к катастрофе. И её убили за это.
На вокзале Козлов купил ей билет на ближайший поезд до Москвы:
— Вот адрес журналиста. Его зовут Виктор Громов. Скажете, что от меня. И вот... — он протянул ей конверт, — здесь деньги. Немного, но на первое время хватит.
— Максим Андреевич, я не знаю, как вас благодарить...
— Не надо. Это я должен благодарить судьбу за шанс хоть немного искупить старую вину. Идите, поезд через десять минут.
Елена села в вагон. За окном проплывали огни ночного Петербурга — города, который открыл ей правду о матери и едва не стал её могилой.
Она достала последнюю, двенадцатую кассету. На ней было написано: «Слушать в дороге».
Елена вставила кассету в плеер:
«Елена, если вы слушаете это, значит, вам пришлось бежать. Простите старика за то, что втянул вас в эту историю. Но правда должна быть рассказана. Ваша мать была удивительной женщиной. Она знала, чем рискует, но верила в лучшее будущее. В мир без страха и лжи.
Я оставил вам квартиру не просто так. Это был единственный способ передать вам документы, не привлекая внимания. Анна... моя дочь ненавидит меня, и не без оснований. Я разрушил её семью своей любовью к вашей матери. Но я ни о чём не жалею.
В Москве вы будете в безопасности. Виктор Громов — надёжный человек. Он поможет. А когда всё закончится, возвращайтесь в Петербург. Квартира ваша по праву — не по праву наследования, а по праву крови. Ваша мать часто бывала там. Она любила сидеть у окна в гостиной и смотреть на Неву.
Последнее, что я хочу сказать: не вините её ни в чём. Она любила вас больше жизни. Её последние слова были о вас. Она просила меня позаботиться о вас, но я был трусом. Только теперь, на пороге смерти, я решился выполнить её просьбу.
Живите, Елена. Живите полной жизнью. Не бойтесь правды, какой бы горькой она ни была. И помните — ваша мать была героем. Настоящим героем».
Запись закончилась. Елена смотрела в окно на проносящиеся мимо заснеженные поля. Где-то там, в прошлом, осталась тихая библиотекарша из Выборга, которая думала, что знает свою историю. Впереди ждала новая жизнь — опасная, непредсказуемая, но настоящая.
Поезд мчался в московскую ночь, увозя её прочь от петербургских тайн. Но Елена знала — она вернётся. Вернётся, когда правда будет рассказана, когда имя её матери будет очищено от лжи.
А пока она крепче прижала к себе сумку с кассетами — голосами из прошлого, которые изменили её настоящее и определили будущее.