Семён Аркадьевич Мельников устроился на своём обычном месте возле третьей колонны Екатеринбургского вокзала, аккуратно разложил бархатную тряпицу перед собой и достал аккордеон из потёртого футляра. Инструмент, купленный ещё в восемьдесят четвёртом году в Туле, блеснул перламутровыми клавишами в желтоватом свете станционных ламп. Было начало девятого вечера, самое время для музыки – пассажиры уже не так спешили, как утром, но ещё не были измотаны, как ближе к полуночи.
Он начал с «Подмосковных вечеров» – беспроигрышный вариант для разогрева. Пальцы, несмотря на артрит, помнили каждое движение. Мимо проходили люди: кто-то бросал монеты, кто-то улыбался, большинство не замечало. Обычный вечер обычного четверга в конце ноября.
Но Семён Аркадьевич знал то, чего не знали прохожие. Он знал, что когда играет определённые мелодии определённым образом, что-то происходит со временем вокруг него. Впервые он заметил это три месяца назад, когда играл вальс Штрауса для молодой пары, опаздывающей на последнюю электричку. Музыка лилась, и вдруг он увидел, как снежинки за окном замедлились, повисли в воздухе, как пылинки в янтаре. Часы на стене тикали реже. А пара успела на свой поезд, хотя по всем законам физики должна была опоздать.
С тех пор он экспериментировал осторожно, боясь и одновременно восхищаясь этим необъяснимым даром. Иногда удавалось растянуть минуту до двух, иногда – сжать час до получаса. Но контролировать это полностью он не мог. Музыка жила своей жизнью, а время подчинялось музыке по своим, неведомым законам.
– Извините, вы Семён Аркадьевич? – женский голос вырвал его из размышлений.
Перед ним стояла женщина лет сорока, в дорогом пальто, но с таким измученным лицом, что никакая одежда не могла скрыть её усталости. Тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами – фиолетовые тени.
– Да, это я, – удивился Семён Аркадьевич. – Мы знакомы?
– Нет. Меня зовут Айгуль Рашидовна. Я... я врач-кардиолог в областной больнице. Но сейчас я здесь не как врач.
Она присела на корточки рядом с ним, и он почувствовал запах дорогих духов, смешанный с больничным запахом дезинфекции.
– Мне сказали, что вы умеете... – она замялась, подбирая слова. – Что ваша музыка особенная.
Семён Аркадьевич напрягся. Кто мог знать? Он никому не рассказывал, даже дочери в Москве, когда она звонила по воскресеньям.
– Кто вам сказал?
– Моя бабушка. Она была... необычным человеком. Видела то, что другие не видят. Перед смертью, две недели назад, она сказала, что если с Костей что-то случится, я должна найти музыканта на вокзале, который играет со временем. Я думала, это бред умирающей. Но вчера...
Её голос дрогнул. Она достала из сумочки фотографию – подросток лет шестнадцати улыбался в камеру, держа в руках хоккейную клюшку.
– Это мой сын. Вчера он катался на коньках, упал... Черепно-мозговая травма. Он в коме. Врачи – мои коллеги – делают всё возможное, но... – она глубоко вздохнула. – Я знаю, как это звучит. Я сама врач, я верю в науку. Но моя бабушка... она никогда не ошибалась в таких вещах.
Семён Аркадьевич смотрел на фотографию. Мальчик напоминал ему собственного внука, которого он видел только на фотографиях в телефоне дочери.
– Чего вы от меня хотите?
– Я не знаю точно. Бабушка сказала только, что вы должны сыграть мелодию, которую подскажет сердце. Что время может... остановиться? Повернуться вспять? Дать шанс? Я сама не понимаю, о чём говорю. – Она всхлипнула. – Простите, я, наверное, схожу с ума от горя.
Семён Аркадьевич молчал, думая. За три месяца он научился немного управлять временем, но всегда это были мелкие изменения, секунды, минуты. А тут...
– Где ваш сын сейчас?
– В реанимации областной больницы. В пятнадцати минутах отсюда.
– А что если... – он замялся. – Что если я попробую сыграть там? Рядом с ним?
Айгуль подняла на него глаза, полные надежды.
– Вы поможете?
– Я попробую. Но я не обещаю чуда. Я сам не до конца понимаю, как это работает.
Она кивнула и помогла ему собрать вещи. Через двадцать минут они уже входили в больницу. Айгуль провела его через служебный вход, мимо сонных медсестёр и дежурных врачей. В реанимации было тихо, только попискивали мониторы да шумели аппараты искусственной вентиляции лёгких.
Костя лежал в отдельной палате. Голова забинтована, к телу подключены десятки проводов и трубок. Семён Аркадьевич достал аккордеон.
– Вы уверены, что можно? – спросил он, кивая на аппаратуру.
– Я отключу звуковую сигнализацию на пять минут. Больше – и прибегут дежурные.
Семён Аркадьевич сел на стул рядом с кроватью и закрыл глаза. Какую мелодию подсказывает сердце? Он думал о своей покойной жене, о том, как она пела колыбельные их дочери. Думал о внуке, которого никогда не держал на руках. О всех несыгранных мелодиях и непрожитых жизнях.
И начал играть.
Это была не известная мелодия, а что-то, рождающееся прямо сейчас, из воздуха реанимационной палаты, из биения сердца матери, из еле слышного дыхания мальчика под аппаратом. Музыка текла, как река, то замедляясь, то ускоряясь.
И время начало меняться.
Сначала это было почти незаметно – секундная стрелка на настенных часах дрогнула, замерла. Потом капельница перестала капать, повисла в воздухе прозрачная капля. Айгуль ахнула, но Семён Аркадьевич не останавливался.
Музыка становилась сложнее, переплетались минорные и мажорные аккорды, как переплетаются судьбы людей. Он играл о жизни и смерти, о границе между ними, тонкой, как паутина. И вдруг почувствовал – что-то откликается. Не в комнате, а где-то... между. В том пространстве, где время теряет смысл.
– Дедушка? – раздался голос, но не из палаты, а словно из самой музыки.
Семён Аркадьевич вздрогнул, но продолжал играть.
– Ты слышишь меня? – голос был молодой, растерянный. – Я застрял. Не могу найти дорогу обратно.
Это был Костя. Каким-то образом Семён Аркадьевич знал это с абсолютной уверенностью. Мальчик был где-то между жизнью и смертью, в том странном месте, куда могла проникнуть только музыка.
– Мама здесь, – прошептал Семён Аркадьевич, не переставая играть. – Слушай музыку, она выведет тебя.
Он изменил мелодию, сделал её более направленной, как луч маяка в тумане. Каждая нота была как ступенька лестницы, ведущей домой. Айгуль, не понимая, что происходит, но чувствуя что-то, взяла сына за руку.
– Костя, – позвала она. – Костенька, вернись.
Время вокруг них текло странно – то убыстряясь, то замедляясь. Семён Аркадьевич видел, как мониторы показывают разные значения одновременно, как будто существовали в нескольких временных потоках сразу. Его пальцы болели, аккордеон становился всё тяжелее, но он играл.
И тут он понял. Понял, почему у него появилась эта способность именно после смерти жены. Музыка была мостом. Мостом между мирами, между временами, между теми, кто ушёл, и теми, кто остался. И сейчас по этому мосту шёл мальчик, возвращаясь к матери.
Мелодия достигла крещендо и оборвалась. Семён Аркадьевич выронил аккордеон, руки тряслись от усталости. Время с глухим щелчком вернулось в нормальное русло. Капля из капельницы упала, часы затикали.
И Костя открыл глаза.
– Мама? – прохрипел он. – Мне снился странный сон. Там был дедушка с аккордеоном.
Айгуль разрыдалась, обнимая сына. Прибежали медсёстры, врачи, началась суета. Семён Аркадьевич тихо собрал аккордеон и направился к выходу.
– Подождите! – Айгуль догнала его в коридоре. – Как... как вы это сделали?
– Я не знаю, – честно ответил он. – Может быть, музыка просто напомнила ему дорогу домой. Иногда, когда мы теряемся, нужна всего лишь знакомая мелодия, чтобы вспомнить, кто мы и куда идём.
– Но время... я видела, как остановилось время!
Семён Аркадьевич улыбнулся устало.
– Время – это тоже музыка. Просто мы редко слышим её ритм. Ваша бабушка это знала, поэтому и послала вас ко мне.
Он ушёл, оставив её стоять в больничном коридоре. На улице шёл снег, и Семён Аркадьевич поймал снежинку ладонью. Она не замедлилась, не зависла в воздухе – просто растаяла, как и положено обычной снежинке в обычное время.
Вернувшись на вокзал, он сел на своё место у третьей колонны. Достал аккордеон, но играть не стал. Просто сидел, думая о странном вечере, о мальчике между мирами, о времени, которое оказалось не такой уж незыблемой константой.
К нему подошёл бездомный, которого он часто видел на вокзале.
– Что, Аркадьич, не играешь сегодня?
– Уже сыграл, Петрович. Уже сыграл.
– А чего сыграл-то?
Семён Аркадьевич задумался.
– Колыбельную, наверное. Чтобы проснуться тому, кто спал слишком крепко.
Петрович хмыкнул и побрёл дальше, а Семён Аркадьевич всё сидел, глядя, как спешат люди, как неумолимо тикают вокзальные часы, отмеряя обычное, линейное, понятное время. Но теперь он знал – есть и другое время, время музыки и любви, время, которое может остановиться, чтобы дать второй шанс.
Через неделю Айгуль с Костей пришли на вокзал. Мальчик выглядел бледным, но уже ходил сам. В руках у него была небольшая коробка.
– Мама рассказала, что вы сделали, – сказал Костя, протягивая коробку. – Я не очень помню, но... спасибо.
В коробке был старинный метроном, красивый, медный, с гравировкой.
– Это от моей прабабушки, – пояснила Айгуль. – Она была музыкантом в Казани, до революции ещё. Бабушка берегла этот метроном всю жизнь. Говорила, что он отмеряет не просто музыкальный ритм, а ритм судьбы.
Семён Аркадьевич взял метроном, повертел в руках. На гравировке было написано по-арабски и по-русски: «Время – это мелодия, которую играет Бог».
– Спасибо, – сказал он. – Я буду беречь.
Когда они ушли, он завёл метроном. Тик-так, тик-так – размеренно, спокойно. И начал играть под этот ритм. Простую мелодию, без временных изгибов и парадоксов. Просто музыку человека, который сидит на вокзале холодным зимним вечером и дарит прохожим немного тепла.
Но иногда, когда он играл особенно вдохновенно, метроном начинал стучать чуть иначе – то замедляясь, то ускоряясь, как будто подстраиваясь под ритм чего-то большего, чем просто музыка. И тогда Семён Аркадьевич улыбался, зная, что где-то там, в переплетении времён и судеб, его мелодии продолжают звучать, помогая потерянным найти дорогу домой.
Так и играл он на Екатеринбургском вокзале – обычный музыкант с необычным даром, соединяющий своей музыкой разорванные нити времени, даря людям то, что дороже денег – надежду на то, что даже самое страшное можно преодолеть, если найдётся правильная мелодия в нужный момент.