Три часа ночи. Самое честное время суток, когда город сбрасывает маску деловитости и остаётся наедине со своими призраками. Михаил Петрович толкнул стеклянную дверь аптеки, и колокольчик над входом прозвенел так резко, что показалось — весь спящий квартал вздрогнул от этого звука.
В аптеке было пусто, если не считать молодого клерка за кассой, читавшего потрёпанный томик Шопенгауэра. Парень поднял глаза, кивнул — они узнавали друг друга, как узнают попутчиков в одном и том же вагоне метро каждое утро. Только их встречи происходили глубокой ночью, когда нормальные люди видят третий или четвёртый сон.
— Мелатонин? — спросил клерк, уже тянясь к нужной полке.
— Да нет, Дмитрий. Давайте сегодня что-нибудь посерьёзнее. Донормил, если есть.
Дмитрий покачал головой, но пошёл искать. У него были удивительно старые глаза для двадцатидвухлетнего студента философского факультета. Может быть, дело было в ночных сменах. Или в Шопенгауэре.
Дверь снова открылась. Женщина в больничной куртке, наброшенной поверх джинсов. Тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок. Она кивнула Михаилу — тоже узнала. Третий раз за неделю они встречались здесь.
— Добрый вечер, — сказала она с лёгким акцентом. — Или доброе утро. Я уже не понимаю.
— Доброй ночи, — ответил Михаил. — Это единственное, в чём можно быть уверенным в три часа.
Она слабо улыбнулась. Подошла к стеллажу с обезболивающими, долго изучала упаковки, словно читая поэму. Михаил заметил бейдж на её куртке: "Ахмадова Л.Р., медсестра ОРИТ".
— Тяжёлая смена? — спросил он, сам удивляясь своей смелости. Обычно он не заговаривал с незнакомцами. Но три часа ночи располагали к исповедям.
— Потеряли двоих, — она пожала плечами. — Молодых. Мотоциклисты. Без шлемов, конечно. Зачем шлемы, когда тебе девятнадцать и ты бессмертен?
В её голосе не было осуждения. Только усталость, густая, как патока.
— Простите, — сказал Михаил. — Не стоило спрашивать.
— Да ничего. Иногда нужно выговориться. Даже незнакомцу в аптеке. Особенно незнакомцу в аптеке.
Дмитрий вернулся с упаковкой донормила.
— По рецепту вообще-то, — сказал он извиняющимся тоном. — Но я вас помню. Вы же были с рецептом в прошлом месяце.
— Был, — кивнул Михаил. — Спасибо, Дима.
Женщина подошла к кассе с упаковкой ибупрофена и валерьянкой.
— Головная боль? — спросил Дмитрий.
— Душевная, — ответила она. — Но от неё таблеток не придумали.
Они расплатились. Вышли вместе, и холодный октябрьский воздух ударил в лицо. На улице было тихо, только где-то далеко выла сирена скорой помощи.
— Меня Лейла зовут, — сказала она вдруг.
— Михаил.
Они постояли немного у входа. Курить обоим не хотелось, но уходить тоже.
— Знаете, что самое страшное? — спросила Лейла, глядя на пустую улицу. — Не то, что они умирают. А то, что я начинаю привыкать. Сегодня, когда второй парень умер, я подумала о том, что забыла купить молоко. Представляете? Человек умирает, а я думаю о молоке.
Михаил молчал. Он понимал. Когда Катя погибла два года назад, он в морге думал о том, что нужно продлить страховку на машину. Мозг защищался как мог от невыносимого.
— Это нормально, — сказал он наконец. — Мы не можем постоянно чувствовать всю боль мира. Сломаемся.
— А вы почему не спите? — спросила она.
— Сплю. Но вижу сны, от которых лучше не спать.
Она кивнула, не стала расспрашивать. В три часа ночи у круглосуточной аптеки действовали свои правила вежливости.
— Пойду я, — сказала Лейла. — Через четыре часа снова на смену.
— Удачи.
— Спасибо. И вам... хороших снов. Когда-нибудь.
Она ушла, а Михаил ещё постоял, глядя на светящуюся вывеску аптеки. Зелёный крест мигал неровно, одна из ламп подгорала. Как всё в этом мире, подумал он. Всё подгорает, ломается, умирает. Но почему-то продолжает светить.
Прошла неделя. Михаил старался засыпать с помощью таблеток, но они действовали всё хуже. Сны возвращались: Катя за рулём, он на пассажирском сиденье, впереди — грузовик, выезжающий на встречную. И он не может крикнуть, не может схватить руль, может только смотреть. Просыпался в холодном поту в половине третьего. Лежал, смотрел в потолок. В три вставал и шёл в аптеку.
Лейла была там. Сидела на скамейке у входа, курила.
— Я думала, вы не курите, — сказал Михаил, садясь рядом.
— Не курю. Это первая за полгода. Хотите?
Он взял сигарету. Они курили молча, выдыхая дым в холодный воздух.
— Сегодня спасли одного, — сказала Лейла. — Мальчик, пять лет. Утонул в ванной, мать отвлеклась на телефон. Но мы его вытащили. Будет жить.
— Это хорошо.
— Да. Но знаете, о чём я подумала? Что этот мальчик вырастет и никогда не узнает, что был мёртв целых три минуты. Что его сердце не билось, лёгкие не дышали. Он будет жить обычной жизнью, может быть, станет бухгалтером или продавцом. Женится, заведёт детей. И никогда не узнает, что видел ту сторону.
— А что там, на той стороне?
— Ничего. Абсолютное ничего. Как сон без сновидений.
Михаил затянулся. Дым царапал горло — он тоже давно не курил.
— Моя жена погибла два года назад, — сказал он вдруг. — Автокатастрофа. Я был с ней в машине. Она за рулём, я рядом. Грузовик выехал на встречную, водитель уснул. У меня — ни царапины. У неё... — он не смог продолжить.
Лейла положила руку ему на плечо. Просто положила, ничего не говоря.
— Знаете, что самое ужасное? — продолжил Михаил. — Я иногда злюсь на неё. За то, что умерла. За то, что оставила меня. Как будто она специально. Идиотизм, да?
— Нет. Это тоже нормально. Злость — часть горя.
Они докурили. Зашли в аптеку. Дмитрий отложил книгу — теперь это был Камю.
— Экзистенциалисты? — спросила Лейла.
— Абсурдисты, — поправил Дмитрий. — Хотя в три часа ночи какая разница?
Они купили свои таблетки. Вышли. На этот раз не стали расходиться сразу.
— Хотите кофе? — спросила Лейла. — Тут за углом есть ночная забегаловка. Ужасный кофе, но горячий.
— Давайте.
Забегаловка оказалась крошечным кафе для таксистов и прочих ночных работников. Пахло жареным луком и дешёвым маслом. За стойкой дремал толстый армянин. Они сели у окна, заказали кофе.
— Расскажите о ней, — попросила Лейла. — О жене.
Михаил помолчал, размешивая сахар.
— Катя была... живая. Очень живая. Смеялась громко, злилась громко, любила громко. Я — полная противоположность. Тихий, вдумчивый. Она говорила, что я как якорь для её воздушного шара. А она для меня — ветер для моего паруса.
— Красиво.
— Банально. Но мы и были банальной парой. Встретились в университете, поженились после выпуска, планировали детей. Всё как у всех. И это было прекрасно.
— Почему прекрасно?
— Потому что обычная жизнь — это чудо. Просто мы понимаем это, только когда теряем.
Лейла кивнула. Отпила кофе, поморщилась — действительно ужасный.
— Я приехала из Баку десять лет назад, — сказала она. — За любовью, представляете? Как в плохом романе. Он был врач, приезжал к нам на конференцию. Красивый, умный, из Москвы. Я бросила всё и поехала за ним. Через год он ушёл к другой. Я осталась. Уже вложилась в эту жизнь, понимаете? Выучила язык получше, нострифицировала диплом, устроилась в больницу.
— Жалеете?
— Нет. Странно, да? Он оказался подлецом, но благодаря ему я нашла себя. Я хорошая медсестра. Очень хорошая. Я спасаю жизни. Не всегда, но часто. Это что-то значит, правда?
— Конечно, значит.
Они сидели до четырёх. Потом Лейла посмотрела на часы, вздохнула.
— Мне пора. Смена через три часа, нужно хоть немного поспать.
— Поспите. И... спасибо. За компанию.
— Вам спасибо. За то, что выслушали.
Они расстались у кафе. Михаил пошёл домой пешком, хотя было далеко. Шёл и думал: странно, но впервые за два года ему не хотелось принимать снотворное. Может быть, сегодня получится заснуть просто так.
Не получилось. Но сны были другие. Катя была в них живая, они просто гуляли по парку. Ничего особенного. Банально. Прекрасно.
Следующей ночью он пришёл в аптеку в половине третьего. Лейлы не было. Дмитрий читал Сартра.
— Всё французы? — спросил Михаил.
— Они лучше всех понимают абсурд жизни. Может, потому что у них хорошее вино. С вином всё переносится легче.
— Философия студента, — улыбнулся Михаил.
— А что ещё мне остаётся в три часа ночи?
Михаил купил валерьянку. Больше для вида — знал, что не поможет. Вышел, сел на скамейку. Ждал. В три пятнадцать появилась Лейла. Выглядела измученной.
— Тяжёлая ночь, — сказала она, садясь рядом. — Давайте помолчим?
Они сидели молча минут двадцать. Потом Лейла заговорила:
— Женщина умерла сегодня. Рак, последняя стадия. Знала, что умирает. Попросила подержать за руку. Я держала. Она сказала: "Не так страшно, как думала". И умерла. Спокойно. Как засыпают.
— Это хорошо?
— Не знаю. Смерть есть смерть. Но если можно выбирать, то лучше так.
— Катя не выбирала. Всё было слишком быстро. Секунды.
— Может, это тоже по-своему милосердно. Не успела испугаться.
— Или попрощаться.
— Вы бы хотели попрощаться?
Михаил задумался.
— Нет. Наверное, нет. Мы бы плакали, говорили важные слова. А потом всё равно — конец. Лучше помнить последнее обычное утро. Она пила кофе, я читал новости вслух. Смеялись над какой-то глупостью. Обычное утро.
— Вы любили её.
— Люблю. Настоящее время. Смерть не отменяет любовь, только возможность её выразить.
Прошёл ещё месяц. Они встречались у аптеки два-три раза в неделю. Иногда шли в кафе, иногда просто сидели на скамейке. Говорили о смерти, жизни, бессоннице, работе. О пустяках тоже. Лейла рассказывала о Баку, о Каспийском море, о том, как в детстве боялась темноты. Михаил — о своей работе переводчика, о книгах, которые переводит, о том, как Катя смеялась над его педантичностью.
Однажды в начале декабря выпал снег. Они стояли у аптеки, ловили снежинки.
— В Баку снег — редкость, — сказала Лейла. — Когда выпадал, это был праздник.
— А здесь — обыденность.
— Как всё. Сначала чудо, потом привычка.
— Может, в этом и смысл? Находить чудо в привычном?
— Философия Михаила Петровича?
— Философия бессонных ночей.
Дмитрий вышел покурить. Встал рядом с ними.
— Красиво, — сказал он, глядя на падающий снег. — Как в "Волшебной горе" Манна.
— Перешёл на немцев? — спросила Лейла.
— Экзамен по немецкой философии. Приходится.
— И что говорят немцы про смысл жизни?
— Хайдеггер говорит, что подлинная жизнь возможна только перед лицом смерти. Что только понимая свою конечность, мы начинаем по-настоящему жить.
— Умный был Хайдеггер, — сказала Лейла. — Но не работал в реанимации. Там перед лицом смерти люди не живут, а просто хотят жить. Любой ценой. Это разные вещи.
— А вы что думаете? — спросил Дмитрий Михаила.
— Я думаю, что три часа ночи — неподходящее время для философии. Или самое подходящее. Уже не разберёшь.
В середине декабря Лейла не пришла несколько ночей подряд. Михаил беспокоился, но не знал, как её найти. Телефонами они не обменивались — казалось, это нарушит хрупкую магию их ночных встреч.
На пятую ночь она появилась. Села на скамейку рядом с ним тяжело, словно несла непомерный груз.
— Я думала не приходить больше, — сказала она.
— Почему?
— Потому что... потому что я начинаю ждать этих встреч. Весь день думаю: а придёт ли он сегодня? А если не придёт? Это неправильно.
— Почему неправильно?
— Потому что я не имею права привязываться к вам. Вы любите свою жену. Мёртвую жену. И это прекрасно и страшно одновременно.
Михаил молчал. Снег падал на плечи, на волосы.
— Я тоже жду, — сказал он наконец. — Этих встреч. Первый раз за два года я жду чего-то. Не просто существую от таблетки к таблетке, а жду. Это что-то значит?
— Не знаю. Может быть.
Они сидели молча. Потом Лейла встала.
— Я возьму отпуск. Уеду в Баку на две недели. Повидаю родных. Подумаю.
— О чём?
— О том, можно ли жить дальше. Не существовать, а жить.
— И я подумаю.
Она ушла. Михаил остался сидеть. Снег засыпал скамейку, его плечи, весь город. Белое покрывало на раны мира.
Две недели тянулись как два года. Михаил приходил в аптеку каждую ночь. Дмитрий сочувственно кивал, ничего не спрашивая. Давал таблетки, иногда делился мыслями о прочитанном.
— Знаете, что писал Ремарк? — спросил он как-то. — "Жизнь человека — это борьба с одиночеством, и проигрывает в ней каждый".
— Весело.
— Но дальше он пишет: "И всё же мы боремся, потому что в самой борьбе есть смысл".
В ночь на тридцать первое декабря Михаил не пошёл в аптеку. Сидел дома, смотрел на фотографию Кати, пил коньяк. Не напивался — просто пил маленькими глотками, как лекарство.
В половине третьего позвонили в дверь. Он открыл. Лейла стояла на пороге в снегу, с маленьким чемоданом.
— Я прямо из аэропорта, — сказала она. — Можно войти?
Он впустил её. Она села на кухне, не снимая пальто.
— Я думала эти две недели, — сказала она. — О вас, о себе, о жизни. И поняла одну вещь. Мы оба мертвы. Вы умерли два года назад вместе с женой. Я умираю каждый день в реанимации. Но знаете что? Мёртвые тоже имеют право на что-то. На тепло, на разговор, на присутствие другого человека.
— На любовь? — спросил Михаил.
— Не знаю. Может, это слишком большое слово для нас. Но на что-то похожее. На возможность не быть одному в три часа ночи.
Михаил налил ей коньяка. Себе тоже. Они выпили.
— С Новым годом, — сказал он.
— Ещё полчаса.
— Неважно. Время — условность. Особенно для тех, кто не спит ночами.
Она сняла пальто. Они сидели на кухне, пили коньяк, смотрели в окно на падающий снег. В полночь где-то загрохотали фейерверки.
— Загадаем желание? — спросила Лейла.
— А что загадывать мёртвым?
— Воскреснуть?
— Слишком сложно. Давайте что-то попроще.
— Выспаться?
— Вот это реально.
Они чокнулись. Выпили. Лейла встала.
— Мне пора. Завтра... то есть сегодня дежурство.
— Останьтесь, — сказал Михаил. — Просто останьтесь. Поспите здесь. На диване. Или в кровати, я на диване. Просто... не хочется встречать новый год в одиночестве.
Она села обратно.
— Хорошо. Но знаете что? Давайте попробуем заснуть без таблеток. Просто так. Вдруг получится?
Они легли в одной комнате — она на кровати, он на диване. Не раздевались, просто укрылись пледами.
— Спокойной ночи, Михаил.
— Спокойной ночи, Лейла.
И странное дело — они заснули. Может, помог коньяк. Может, усталость от двух недель разлуки. А может, просто присутствие другого человека, такого же разбитого жизнью, такого же ищущего путь в темноте.
Проснулись в полдень. Лейла приготовила завтрак из того, что нашла в холодильнике. Ели молча, но это было не неловкое молчание, а спокойное, как между старыми друзьями.
— Я пойду, — сказала она. — Нужно домой, переодеться перед сменой.
— Увидимся у аптеки?
— Не знаю. Может, теперь мы сможем спать?
— Может быть. Но если не сможем...
— То знаем, где встретиться.
Она ушла. Михаил убрал со стола, вымыл посуду. Посмотрел на фотографию Кати.
— Прости, — сказал он. — Я не предаю тебя. Просто учусь жить дальше. Как умею.
Следующей ночью он проснулся в три. Но не от кошмара. Просто проснулся. Полежал, думая — идти или нет? Встал, оделся, пошёл.
Лейла сидела на скамейке.
— Тоже не спится? — спросил он.
— Привычка. Тело просыпается в три, хочешь или нет.
— Это пройдёт?
— Наверное. Когда-нибудь. А пока...
— А пока у нас есть эти ночи.
— И эта аптека.
— И Дмитрий с его философией.
Они засмеялись. Тихо, чтобы не разбудить спящий город. Зашли в аптеку. Дмитрий читал Ремарка.
— "Три товарища"? — спросил Михаил.
— "Ночь в Лиссабоне". Про беженцев, которые тоже не могут спать.
— И что он пишет про бессонницу?
— Что она — проклятие и дар одновременно. Проклятие, потому что мучает. Дар, потому что даёт время подумать о важном.
— Мудрый был Ремарк, — сказала Лейла.
— Он просто много страдал, — ответил Дмитрий. — Война, эмиграция, потери. Страдание делает мудрым. Или ломает окончательно.
Они купили по упаковке валерьянки — скорее по традиции, чем по необходимости. Вышли, сели на скамейку.
— Знаете, — сказала Лейла, — я думаю, мы будем в порядке. Не сразу, не завтра. Но когда-нибудь. Мы научимся спать. Научимся жить без призраков. Может, даже научимся быть счастливыми. По-новому, не как раньше, но всё же.
— Вы верите в это?
— Должна верить. Иначе зачем вставать каждое утро? Зачем спасать людей, которые всё равно умрут — если не сегодня, то через год, десять, пятьдесят лет? Зачем вообще что-то делать?
— Затем, — сказал Михаил, — что пока мы живы, мы должны жить. Даже если не умеем. Даже если больно. Даже если приходится учиться заново, как дети учатся ходить.
Снег пошёл снова. Крупными хлопьями, медленно, как в замедленной съёмке. Они сидели, подняв лица к небу, и снежинки таяли на щеках.
— Пойдёмте в кафе? — предложил Михаил. — Выпьем ужасного кофе за наше неопределённое будущее?
— Пойдёмте. Но сначала... Можно я скажу одну вещь?
— Конечно.
— Спасибо. За эти ночи. За то, что выслушивали. За то, что были. Просто были рядом. Это много значит.
— Для меня тоже. Вы вернули мне... не знаю, как назвать. Не желание жить — это слишком громко. Но хотя бы интерес к завтрашнему дню.
Они встали со скамейки. Перед тем как идти, Лейла обернулась к аптеке, помахала Дмитрию в окне. Тот поднял руку в ответ, улыбнулся.
В кафе было тепло и пахло свежим хлебом — пекарь уже начал работу. Они сели на те же места у окна, заказали кофе и свежие круассаны.
— За что выпьем? — спросила Лейла, поднимая чашку.
— За бессонные ночи, которые свели нас вместе?
— За то, чтобы когда-нибудь научиться спать?
— За то, чтобы не спешить. Всему своё время.
Они чокнулись чашками. За окном светало — робко, неуверенно, но неотвратимо. Новый день начинался, принося с собой новые смерти и новые рождения, новую боль и новую надежду.
— Мне скоро на работу, — сказала Лейла.
— Спасать жизни.
— Пытаться. Это всё, что мы можем — пытаться.
— Знаете что? — сказал Михаил. — Давайте обменяемся телефонами. На случай, если кому-то понадобится поговорить не в три часа ночи.
— Давайте. Но обещайте — мы всё равно будем встречаться у аптеки. Иногда. Когда не спится.
— Обещаю.
Они дописали кофе, обменялись номерами. Вышли на улицу, где уже занимался серый зимний рассвет.
— До встречи, — сказала Лейла.
— Когда?
— Когда не будет спаться. Или когда будет особенно тяжело. Или просто когда захочется поговорить с кем-то, кто понимает.
Они разошлись в разные стороны. Михаил обернулся через несколько шагов — Лейла тоже обернулась. Они помахали друг другу и пошли дальше.
Дома Михаил лёг спать и проспал до вечера. Без таблеток, без кошмаров. Просто спал, как спят уставшие люди, которые наконец нашли хоть какой-то покой.
Вечером пришло сообщение от Лейлы: "Сегодня спасли троих. Хороший день. Как вы?"
"Выспался. Перевёл три страницы. Тоже хороший день", — ответил он.
"Увидимся у аптеки?"
"Если не усну. А вы?"
"Если не усну. Но что-то мне подсказывает, что ещё не скоро мы научимся спать всю ночь."
"Ничего. У нас есть время."
"Да. У нас есть время."
Михаил отложил телефон. Посмотрел на фотографию Кати. Она улыбалась, застывшая в счастливом моменте прошлого. Он улыбнулся в ответ.
Жизнь продолжалась. Странная, израненная, неправильная — но продолжалась. И в этом, наверное, был весь смысл. Или отсутствие смысла. В три часа ночи у круглосуточной аптеки разницы между ними не было никакой.