Я вам так скажу: в семьдесят два года переезжать из Одессы в Токио — это как пересаживать старый дуб. Корни остаются там, где росли, а ствол пытается прижиться на новом месте. Но дочка позвонила, сказала: "Папа, хватит тебе одному в четырёх стенах. Роза Моисеевна уже год как..." Ну, я и поехал.
В аэропорту Нарита меня встречает Лариса. Моя Ларочка. Только теперь она кланяется, как японка, и улыбается так, будто у неё щёки болят. "Папа, — говорит, — тут не принято громко разговаривать". Я оглядываюсь. Народу — как на Привозе в субботу, только все молчат. Идут, смотрят в телефоны и молчат. У нас в Одессе так только на кладбище.
Едем на поезде. Я хочу рассказать Ларисе, как сосед Фима продал наконец свои "Жигули" за такие деньги, что сам удивился. Она делает мне знаки руками — тише, мол. Я шепчу. Она показывает — ещё тише. Я вообще замолкаю. Сижу, как немой. Вокруг японцы сидят, тоже молчат. Но у них это нормально, а у меня — слова внутри бродят, как квас в жару.
Квартира у Ларисы — ну, это надо видеть. У нас в Одессе в такой кладовку не поместится. "Это двухкомнатная", — гордо говорит дочка. Я ищу глазами вторую комнату. Оказывается, вот эта ширма её отделяет. То есть комната есть, но её как бы и нет. Философия прямо.
"Папа, — объясняет Лариса, — обувь снимаем здесь, тапочки для дома вот, для туалета — другие, для балкона — третьи". Я смотрю на эту коллекцию тапочек и думаю: у японцев, наверное, отдельный бюджет на домашнюю обувь. У нас в Одессе одни тапки на все случаи жизни, и то если жена заставит.
На следующий день Лариса на работе, а я решил прогуляться. Вышел, постоял, подумал. Куда идти — непонятно. Все иероглифы, как доктор выписал рецепт. Вижу — старичок идёт, японец. Тоже лет семьдесят. Я ему: "Извините, где тут магазин?" Он кланяется, улыбается, что-то говорит по-японски. Я по-русски, он по-японски. Стоим, разговариваем. Каждый своё. Минут пять так беседовали, раскланялись и разошлись. Культурный обмен.
Магазин нашёл сам — по запаху. Но это не магазин, это музей какой-то. Яблоки в отдельных коробочках, каждое завёрнуто, как хрустальная ваза. Цену увидел — думал, это йены за ящик. Оказалось — за штуку. Беру хлеб. Белый, квадратный, нарезанный. Как поролон на ощупь. Ищу чёрный, бородинский. Продавщица кланяется, улыбается, показывает на тот же белый. Я ей руками показываю — чёрный, мол, как земля. Она кивает, ведёт меня... к отделу с водорослями.
Вечером Лариса говорит: "Папа, завтра суббота, пойдём в онсен". Я думал, это ресторан. Оказалось — баня. Но баня не баня. Там надо сначала помыться, а потом в бассейн с горячей водой залезать. И все голые. То есть совсем. Я говорю: "Ларочка, я стесняюсь". Она: "Папа, тут все так".
Иду в мужское отделение. Там дедушки японские сидят в воде, как вареники в кастрюле. Молчат. Я разделся, сел на табуреточку, начал мыться. Японец рядом показывает — сначала, мол, вот так, потом вот так. Я киваю — понял, спасибо. Он опять показывает. Я опять киваю. Он встал, подошёл, начал мне спину тереть. Я обалдел. У нас в Одессе за такое можно и в глаз получить. А он трёт и улыбается. Потом показывает — теперь, мол, ему. Я тру. Стоим два старика разных национальностей, трём друг другу спины и молчим. Сюрреализм.
В горячую воду залез — думал, сварюсь, как пельмень. Сижу, терплю. Японцы сидят с закрытыми глазами, медитируют. Я закрыл глаза, пытаюсь медитировать. Вспомнил, что забыл выключить газ. Хотя какой газ — я же в Токио. Но привычка.
Прошла неделя. Познакомился с соседом. Такахиро-сан. У него лапшичная на первом этаже. Я захожу, он кланяется. Я кланяюсь. Он что-то говорит, показывает на меню. Я тычу пальцем наугад. Он кивает, приносит. Что ем — не знаю, но вкусно. На третий день приношу шахматы. Ставлю на столик. Он смотрит, улыбается, садится напротив. Играем. Молча. Он выигрывает, но делает вид, что я поддался. Японская вежливость.
Через месяц у меня уже маршрут: утром — в парк, там делаю зарядку с местными пенсионерами. Они машут руками в одну сторону, я в другую, но никто не замечает. Потом — к Такахиро-сан на лапшу и шахматы. Вечером — в магазин удивляться ценам.
Как-то сижу в парке, на скамейке. Рядом японская бабушка села. Достаёт бенто — коробочку с едой. Всё красиво разложено, как на выставке. Достаёт палочки, начинает есть. Я достаю бутерброд с докторской — Лариса купила в русском магазине за сумасшедшие деньги. Бабушка смотрит с интересом. Я протягиваю — попробуйте, мол. Она палочками отщипывает кусочек, жуёт задумчиво. Кивает одобрительно. Протягивает мне свою коробочку. Я беру что-то непонятное, квадратное, розовое. На вкус — как солёная резина. Киваю — вкусно, мол. Она улыбается. Сидим, меняемся едой, как дети в школе.
Вечером Ларисе рассказываю. Она смеётся: "Папа, ты же терпеть не можешь японскую кухню!" Я говорю: "Лара, понимаешь, вежливость — она интернациональная. Как музыка. Не обязательно понимать слова, чтобы чувствовать мелодию."
Прошло три месяца. Я всё ещё путаю тапочки, всё ещё не могу запомнить, как правильно кланяться, и до сих пор считаю, что платить тысячу йен за дыню — это грабёж средь бела дня. Но знаете что? Вчера Такахиро-сан первый раз сказал мне "спасибо" по-русски. С жутким акцентом, но я понял. А я ему ответил "аригато". Он рассмеялся. Первый раз за три месяца услышал, как он смеётся. Оказывается, смех у всех одинаковый — что в Одессе, что в Токио.
Сегодня утром встал, смотрю в окно. Токио просыпается. Тихо так, деликатно. Не как Одесса — с криками, сигналками и руганью дворников. Думаю: а ведь прижился старый дуб. Криво, косо, не по правилам, но пустил новые корешки. Тонкие пока, японские такие. Но держат.
Лариса говорит: "Папа, может, вернёшься в Одессу?" Я думаю, отвечаю: "Знаешь, дочка, я теперь как тот унитаз с подогревом в твоей квартире — вроде и не наш, советский, но уже привык. Обратно на холодный не сяду."
Она смеётся. А я думаю: вот ведь как жизнь поворачивается. Семьдесят два года прожил, думал — всё, что знать надо, знаю. А оказалось — только начинаю учиться. И ничего, что учебник на японском. Картинки понятные.