Рустам Алиев крутил баранку своей маршрутки номер К-147 уже восьмой год, и за это время выучил наизусть не только каждую выбоину на Лиговском проспекте, но и лица постоянных пассажиров. Вот бабушка с авоськой садится на Восстания — везёт внукам пирожки. Вот студент в наушниках — спит стоя от Технологического до Балтийской. Вот женщина с чемоданчиком косметики — ездит по клиентам.
Петербургская осень в этом году выдалась особенно промозглой. Дождь барабанил по крыше маршрутки третий день подряд, и Рустам включил печку на полную мощность. В салоне запахло мокрой одеждой и дешёвым бензином — запах, который он уже давно перестал замечать.
На остановке "Улица Рубинштейна" в маршрутку села женщина. Рустам бросил взгляд в зеркало заднего вида — пожилая дама в сером пальто с каракулевым воротником, какие носили в шестидесятых. В руках — клетчатая хозяйственная сумка. Она прошла мимо других пассажиров, села на последнее сиденье у окна и стала смотреть на дождь.
Что-то в ней показалось Рустаму странным. Может быть, то, как она двигалась — слишком плавно, будто плыла по воздуху. Или то, как на неё никто не обратил внимания, хотя обычно молодёжь вскакивает, чтобы уступить место.
— Следующая остановка — площадь Труда! — объявил Рустам в микрофон, хотя все и так знали маршрут.
Женщина продолжала смотреть в окно. Капли дождя стекали по стеклу, искажая огни города. На площади Труда вышли трое, вошли пятеро. Женщина осталась сидеть.
Так продолжалось три дня. Каждое утро она садилась на Рубинштейна, ехала до конечной на Ржевке, потом обратно, и выходила там же, где села. Рустам начал за ней наблюдать. Заметил, что она всегда держит сумку на коленях, никогда не достаёт кошелёк, чтобы заплатить за проезд, и никто — ни контролёры, ни другие пассажиры — не обращают на это внимания.
На четвёртый день Рустам не выдержал.
— Извините, — обратился он к ней, когда маршрутка стояла на светофоре. — Вы забыли оплатить проезд.
Женщина подняла голову и посмотрела на него в зеркало заднего вида. У неё были удивительно молодые глаза — карие, с золотыми искорками.
— Ты меня видишь? — спросила она, и от её голоса по спине Рустама пробежал холодок. Голос был глубокий, с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто много курил в молодости.
— Конечно, вижу, — растерянно ответил Рустам. — Проезд пятьдесят рублей.
Женщина улыбнулась.
— Рустам Алиев, сын Гульнары Алиевой из Ташкента. Я ждала, когда ты меня заметишь.
Маршрутка тронулась с места, но Рустам едва смотрел на дорогу. Откуда она знает его имя? Откуда знает о матери?
В обеденный перерыв Рустам зашёл в диспетчерскую. Лена, диспетчер и единственный человек в автопарке, с кем он дружил, варила кофе в турке на электроплитке.
— Лен, — начал он осторожно. — У меня на маршруте странная пассажирка ездит. Каждый день одна и та же.
— И что странного? — Лена налила кофе в две кружки. — У тебя половина маршрута — постоянные пассажиры.
— Она не платит за проезд. И никто не замечает.
Лена посмотрела на него с беспокойством.
— Рустам, ты в порядке? Может, отпуск взять? Ты же без выходных третий месяц.
— Да нормально я. Просто... странно всё это.
Вечером, на последнем рейсе, женщина снова села на Рубинштейна. Маршрутка была почти пустая — только двое парней ехали с работы. Рустам набрался смелости.
— Как вас зовут? — спросил он, глядя в зеркало.
— Антонина Павловна Серебрякова. Я знала твою мать, когда она училась в Ленинградском университете. Мы жили в одной комнате в общежитии на Васильевском.
Рустам чуть не врезался в припаркованную машину. Мать никогда не рассказывала, что училась в Ленинграде. Она говорила, что всю жизнь прожила в Ташкенте, там встретила отца, там родился Рустам.
— Это невозможно, — выдохнул он.
— "В Петербурге жить — словно спать в гробу", — процитировала Антонина Павловна. — Так говорил Мандельштам. Но твоя мать любила этот город. Она приехала сюда в шестьдесят восьмом, поступила на филфак. Мечтала стать переводчиком с французского.
— Мама была учительницей узбекского языка...
— Стала учительницей. После того, как всё случилось. Она вернулась в Ташкент, вышла замуж за твоего отца, родила тебя. Но сердце её осталось здесь, на берегах Невы.
Парни вышли на своей остановке. Рустам и Антонина Павловна остались одни в маршрутке. Дождь усилился, дворники едва справлялись.
— Что случилось? — спросил Рустам.
— Она влюбилась. В студента из Парижа, приехавшего по обмену. Жан-Пьер Дюваль. Они хотели пожениться, но... время было такое. Не положено было выходить замуж за иностранца. Её вызвали в деканат, потом в другое место, где разговаривали уже не так вежливо. Предложили выбор: забыть о французе или забыть об университете и Ленинграде.
Рустам съехал на обочину и заглушил двигатель. Руки дрожали.
— Она выбрала остаться?
— Она выбрала уехать. Но не из-за страха. Она была беременна. Жан-Пьер так и не узнал об этом — его выслали из страны через неделю после того разговора.
В маршрутке стало очень тихо. Только дождь барабанил по крыше.
— Вы хотите сказать, что мой отец...
— Твой отец — Касым Алиев, хороший человек, который полюбил твою мать и принял её с ребёнком. Он знал правду и любил тебя как родного. Но твоя кровь — наполовину французская, Рустам. Поэтому у тебя такие глаза — серо-зелёные, как у Жан-Пьера.
Рустам закрыл лицо руками. Всё встало на свои места. Мамина грусть, когда по телевизору показывали Париж. Её настойчивое желание, чтобы он учил французский. Старые книги на французском, спрятанные в шкафу.
— Зачем вы мне это рассказываете? И почему вас никто не видит?
Антонина Павловна встала и подошла к нему. Вблизи от неё пахло фиалками и старыми книгами.
— Я умерла три месяца назад, Рустам. Но обещала твоей матери перед её смертью, что расскажу тебе правду, когда придёт время. Она не хотела разрушать твою жизнь при жизни отца. Касым умер в прошлом году, да?
Рустам кивнул, не в силах говорить.
— У тебя есть сводная сестра в Париже. Софи Дюваль. Жан-Пьер женился, когда вернулся во Францию. Он тоже умер, пять лет назад. Но Софи жива. Она преподаёт русскую литературу в Сорбонне. Ирония судьбы, правда?
Антонина Павловна достала из своей сумки пожелтевший конверт.
— Здесь адрес и фотография. Твоя мать писала это письмо много раз, но так и не отправила. Может быть, ты будешь смелее.
Рустам взял конверт дрожащими руками. На фотографии была молодая женщина, похожая на него — те же серо-зелёные глаза, те же скулы.
— Я должна идти, — сказала Антонина Павловна. — Моё время истекло.
— Подождите! У меня столько вопросов...
— "Петербург! я еще не хочу умирать: У тебя телефонов моих номера", — процитировала она Мандельштама и улыбнулась. — Твоя мать любила эти стихи. Ищи ответы в городе, Рустам. Петербург хранит все тайны.
Она вышла из маршрутки и растворилась в дожде. Рустам сидел ещё долго, держа в руках конверт и глядя на фотографию сестры, о существовании которой не подозревал сорок два года.
На следующий день Рустам пришёл к Лене в диспетчерскую.
— Лен, мне нужен отпуск. Недели на две.
— Наконец-то! — обрадовалась она. — Куда поедешь?
— В Париж, — ответил Рустам и впервые за много лет улыбнулся по-настоящему.
Лена удивлённо подняла брови, но спрашивать не стала. В конце концов, у каждого есть право на тайны.
Через неделю Рустам стоял у здания Сорбонны с письмом матери в кармане. Софи оказалась копией их отца — высокая, с орлиным носом и добрыми серо-зелёными глазами. Когда он представился и протянул письмо, она заплакала.
— Папа всегда говорил, что оставил своё сердце в Ленинграде, — сказала она по-русски с лёгким акцентом. — Теперь я понимаю, что он имел в виду.
Они сидели в маленьком кафе на левом берегу Сены, пили кофе и разговаривали. О матери, об отце, о Петербурге и Париже, о том, как судьба разводит и сводит людей. Софи показала ему фотографии отца — Жан-Пьер Дюваль до конца жизни хранил студенческий билет Ленинградского университета и засушенную веточку сирени.
— Он говорил, что это подарила ему русская девушка, которую он никогда не забудет, — рассказывала Софи. — Мама ревновала, но папа говорил, что некоторые любови живут в другом измерении, где время не властно.
Рустам вернулся в Петербург через две недели. Снова сел за баранку своей маршрутки К-147, снова поехал по привычному маршруту. На остановке "Улица Рубинштейна" он притормозил и посмотрел в зеркало заднего вида. Никакой старушки в сером пальто не было. Только обычные пассажиры — студенты, пенсионеры, офисные работники.
Но теперь, проезжая по улицам города, Рустам видел его другими глазами. Это был город его матери, город её потерянной любви, город, который хранит тайны и иногда открывает их тем, кто готов услышать.
В кармане лежало письмо от Софи — она приглашала его снова приехать в Париж, уже с семьёй. У Рустама не было семьи, но он подумал, что, может быть, пора это изменить. В конце концов, жизнь слишком коротка, чтобы откладывать важное на потом.
Маршрутка свернула на Невский. Начинался дождь, но Рустам улыбался. Где-то там, в дожде и тумане, растворилась Антонина Павловна, выполнив своё обещание. А он, Рустам Алиев, сын Гульнары и духовный внук Жан-Пьера, вёз людей по Петербургу, городу, который умеет хранить тайны и дарить откровения тем, кто умеет ждать.